«Искатели сокровищ» и другие истории семейства Бэстейбл - Эдит Несбит

Тут мы всерьёз испугались. Дора и Элис её приподняли. Губы у неё были противного лилового цвета. Глаза закрыты. Выглядела она ужасно. Ничего общего с прекрасными созданиями из книг, у которых обморок отзывается на лице «интересной бледностью». Дейзи была зелёной, как уценённая устрица на прилавке.

Мы делали что могли, несмотря на испуг. Растирали ей руки. Приложили к бесчувственному лбу нежно-прохладный шланг. Немного полили водой из этого шланга. Девочки ослабили тесёмки на её платье, хотя оно и без того было прямым, не приталенным и свободным.

Мы находились в самом разгаре попыток вернуть её к жизни, когда до нас донёсся лязг передней калитки. Мы чётко его услышали. Никаких сомнений.

– Надеюсь, кто бы там ни пришёл, он направится прямо к парадному входу, – сказала Элис.

Но пришедший, кто бы он ни был, поступил иначе. Мы услышали шорох гравия на садовой дорожке и голос дяди, который проговорил в присущей ему душевной манере:

– Вот сюда! Сюда! В такой превосходный денёк, как сегодня, мы уж точно найдём наших юных варваров за игрой здесь, в саду.

И почти сразу же после этих слов на лужайке возник дядя, сопровождаемый тремя джентльменами и двумя леди.

Мы были почти раздеты (я имею в виду мальчиков) и к тому же насквозь промокли. Дейзи лежала то ли в обмороке, то ли в припадке, то ли вообще уже неживая. (В тот миг мы предполагали самое худшее.) И все чучела животных таращились стеклянными глазами прямиком на дядю. Бóльшую часть зверинца изрядно обрызгало из шланга, а выдру и утконоса впору было выжимать. И в довершение всего трое из нас так и сохраняли смуглую туземную окраску. Скрыть что-либо, как иногда удаётся, не представлялось возможным.

Быстрый ум и живое воображение Освальда мигом подсказали ему, как всё это воспринял дядя, и горячая юная кровь храбреца застыла в жилах, отважное сердце практически остановилось.

– Что это такое? – голосом, предвещающим бурю, произнёс дядя. – А‐а?! Вот именно!

Освальд, как мог, попробовал объяснить, что играли мы в джунгли, а тут Дейзи. Что такое с ней приключилось, мы не знаем. Он старался изо всех сил, однако сам понимал: любые его слова уже ничего не изменят.

У дяди в руках была тросточка из ротанга. К счастью для нас, лёгкая и довольно гибкая. Больше всего от неё досталось Освальду и Г. О. Остальные-то мальчики прятались под тиграми. И конечно же, дядя не мог ударить девочек. А Денни избежал угощения тросточкой на правах гостя.

Три следующих дня нас всех держали на хлебе и воде, запретив покидать свои комнаты. Не стану распространяться о том, каким образом мы пытались скрасить своё заточение. Освальд подумывал даже приручить мышь, да только не смог найти ни одной.

Вероятно, положение узников окончательно сломило бы наш дух, не навострись мы пробираться по водосточному жёлобу в комнаты девочек. Как – умолчу. Вдруг вам тоже захочется, а это довольно опасно.

Когда вернулся домой отец, у нас состоялся с ним разговор. Мы повинились, что нам очень стыдно. И нам действительно было стыдно. Особенно из-за Дейзи, хотя она и повела себя как слабачка. А приговор нам вынесли следующий: нас отправляют за город, где мы и останемся, пока не возьмёмся за ум.

Отправляли нас к дяде Альберта. Он писал за городом книгу, и нам предстояло жить под его присмотром, что нас даже обрадовало. Всех, включая Дейзи и Денни.

Перенесли мы такой поворот судьбы стоически. Сами ведь заслужили. И поскольку нас, повторяю, грызло раскаяние, мы твёрдо решили стать хорошими.

Не знаю уж точно, насколько нам это удалось, Освальд теперь склоняется к выводу, что, возможно, было ошибкой браться за ум так вот сразу. Всем вместе и одновременно. Любое хорошее дело требует постепенности.

P. S. Дейзи в действительности не умерла, а всего-навсего потеряла сознание. Девчонка есть девчонка.

N. B. Пинчера нашли на диване в гостиной.

Приложение. Я вам и половины не рассказал о том, как мы создавали джунгли. Например, вы не знаете ничего про слоновьи бивни, диванные подушки, набитые конским волосом, и дядины сапоги для рыбалки.

Глава 2

Будем хорошими

Когда нас отправили за город учиться быть хорошими, это нам показалось вполне стоящим делом. Мы, конечно, понимали, что на время удалены из дома дяди, но не верили миссис Блейк, которая называла наш отъезд наказанием.

Она просто не знает английских законов. За одно и то же никого дважды не карают, а значит, мы уже получили своё за чучела, шланг и джунгли в саду, когда нас отходили тростью и держали в комнатах на хлебе и воде.

За город мы были посланы именно в целях усовершенствования наших пока недостаточно положительных душевных качеств. Тем более что дядя наш очень по-доброму объявил: всё неприятное между нами полностью стёрто заключением (можно сказать, почти одиночным), отбывая которое мы сидели на хлебе и воде и не смогли даже приручить ни одной мыши. Словом, мы искупили проступок своими страданиями, и теперь наша жизнь начиналась с чистого листа.

В большинстве книг разные там места, где оказываются герои, описывают, на мой взгляд, очень скучно. Причина, по-моему, в том, что авторы не понимают, какие сведения действительно нужны читателям. Надеюсь, я не повторю их ошибки.

Дом, где нам предстояло жить, назывался Моут-хаус. В древние века, не помню, в какие именно, он несколько раз сгорал, но владельцы всё время строили новый. Солдаты Кромвеля[40] тоже его основательно потрепали, но он потом был подлатан.

Очень странный, скажу вам, дом. Парадная дверь открывается прямо в столовую с красными портьерами и чёрно-белым мраморным полом, похожим на шахматную доску. А ещё там есть потайная лестница, только существование её уже ни для кого не тайна, и очень уж она шаткая.

Дом не то чтобы огромный, но окружён рвом с водой, через который к парадному входу перекинут мостик[41]. По другую сторону рва расположена ферма с сараями, конюшнями, сушильнями солода и всяким таким прочим. Садовая лужайка тянется до самого церковного двора, который ничем не отделён от сада, кроме полоски газона. Перед домом тоже есть сад. А ещё один сад, фруктовый, находится позади него.

Хозяину Моут-хауса нравятся дома поновее, вот он и построил себе такой – побольше, с застеклёнными террасами и конюшней, увенчанной часовой башенкой. Там он теперь и обосновался, а Моут-хаус сдал дяде